История любви в трех лицах

Этому рассказу уже много лет. В периодической печати он был опубликован в 1996 году. Уже нет на этом свете ни метиски Азы, ни моей верной любимой эрдельши Агаты, но они живы в моих мыслях и останутся со мной навсегда.


Ольга Александрова

Знакомство

Становится страшно и тоскливо. Вон из дома! И звук шагов гулко отдается от стен лестничных площадок многоэтажки, устремляется вверх, куда-то выше зигзагов перил. Быстрей, еще быстрей на волю улиц. Закрыть глаза, не видеть мрачного, грязного подъезда. Рядом, прыгая через ступени, мчится моя собака, рыжий эрдельтерьер Агата. Если заглянуть в ее глаза, то можно прочесть тяжесть моих мыслей. Она знает обо мне все, даже то, что не следует. Как хорошо, что собаки не умеют говорить: они были бы самыми большими болтунами на свете. Наши души близки. Близки так, как могут только до бесконечности чужие и родные одновременно души.

Но вот и свобода. С подъездных скользких ступеней взгляд упирается в занесенные снегом скамьи напротив да в людей, куда-то спешащих. Мрачное и неизбежное остается позади, а впереди — ослепительной белизны зимний день.

Жизнь! Она ощущается в воздухе. Пульсирует гулкими толчками.

-- Привет, ива! - это обычное приветствие дереву невдалеке.

-- Хой, небо! - сегодня оно ярко-голубое с пятном яростного и безликого солнца.

-- Здравствуй… — по дорожке между сугробов медленно движется какое-то существо, понуро склонившее голову и с заплетающимися ногами.

-- Эй! — на мой возглас существо, оказавшееся щенком, засеменило энергичней и с разбега, ударившись о мои колени, растянулось подле. Тело его с черным чепраком и с белесо-рыжими подпалами было упитано, с жесткой, чуть длинноватой шерстью, хвост чрезмерно длинный, как у всех немецких овчарок в детстве. Ну вылитый щенок овчарки! Те же мощные передние лапы, те же, чуть слабоватые, задние, та же плотная грудь. Но вот морда… Да… Мама твоя согрешила… с ризеншнауцером, наверняка.

Подняв голову щенка за мохнатый подбородок, я заглянула в глаза и получила удар по нервам. Там не было ни мольбы, ни обиды за обман, там сквозила просьба:

-- Не оставляй! Все, не могу идти дальше!

Агата, как свидетель, стояла рядом и свысока взирала понимающим взглядом.

И сразу закружились образы из прошлого, былые мысли. Сначала исподволь, но с каждой секундой, набирая ход, воспоминания наваливались всей тяжестью. Как кадры старой киноленты, прошли перед глазами будка со щенком эрделя на цепи, затравленный взгляд, длительные прогулки, дрессировки и еще Бог знает что.

Мы глядели с Агатой друг другу в глаза. Я знала: она чувствует, вспоминает то же. Стало как-то тяжело на сердце, и мои глаза опустились на щенка.

Положив голову в мои руки, он, казалось, спал. Однако это не так, просто у уставшего создания хватило сил и мужества взвалить на нас гигантский камень обязательств, от которых в жизни остаются либо приятные воспоминания, либо горькая опустошенность. Решение было принято.

-- Пойдем, — я провела его по гулкому подъезду домой и, только закрыв дверь за собой, пришла в неописуемый восторг, перешедший, впрочем, чуть позже в грустные размышления. Щенок, тут же окрещенный с немого согласия моей псины Азой, шатаясь от усталости, залез первым делом на диван и преспокойно уснул.

Видно, Аза жила в довольствии. Затравленного взгляда, свойственного цепным, я так и не увидела. Значит, чья-то рука ласкала и кормила, чье-то сердце любило… И вот, пожалуйста, улица. И только из-за того, что подрастала не овчарка, а невесть кто. Неужели у людей такие черствые сердца?

«Наивная хозяйка, хоть на жалости и построен мир, но об этом помнят единицы. Люди, которые не знают сострадания, отвратительны,» — именно это мне пришлось прочесть во влажных, спрятанных под мохнатыми бровями глазах Агаты.

Но Агата, звучно зевнув, уже ушла в комнату спать, а я еще долго сидела за столом и обдумывала следующий день. Азу нужно кому-нибудь отдать, но кому? В однокомнатной городской квартире при частых отлучках держать двоих — непозволительная роскошь. И вдруг…

-- Знаю, — обе собаки глянули на меня непонимающе.

На следующий день наш путь был в приют для бездомных собак.

Приют

К переполненной остановке, будто переваливаясь, еле движется грязно-оранжевый автобус. Теперь самое главное — втиснуться в него с двумя собаками.

За Агату, понуро уставившуюся на намордник в моей руке, бояться не приходилось: знает что к чему, не в первый раз, а вот Аза…

Но все обошлось странно гладко. Ни тумаков, ни угроз, ни попыток выставить, нами перенесено не было. Только потом, придя на место назначения, я поняла почему. Туда, куда мы направлялись, свозили ненужных собак со всего города. Породистые и безродные находили здесь временное пристанище. На живодерне, находящейся в двух шагах оттуда, возле «дерева смерти» уже не мучали и не стреляли (стреляли в городе, чтобы не обременять себя доставкой): больных усыпляли, здоровых, преимущественно породистых, оставляли.

… Поворот, дорога с высокими разбитыми колеями, вот и приют. Столбы без решеток, недостроенные вольеры, будка с охранной дворнягой, переступившей свой 10-летний рубеж. Навстречу мне уже спешит молодой ветеринар, прорываясь через рев собачьих голосов, оглашающих окрестности. Отойдя подальше, я указываю на Азу. Он хмуро уткнулся носом в высокий воротник телогрейки и резко кинул:

-- Усыпить. Все, что в данный момент могу сделать.

Да, когда на твоих руках умирают собаки, а это еще и твоя работа, можно стать фаталистом, но не настолько же!

-- Это ведь живое существо, имеющее право на жизнь так же, как ты или я, — задохнулось мое сердце.

-- Пойдем, оставь своих здесь, — он медленно пошел к приюту, громыхая замками и железными запорами.

Первых, кого я увидела войдя вовнутрь, это средних размеров двух дворняг, бросавшихся на дверь и заляпанных кровью. Они попеременно лаяли и кидались, кусая, друг на друга. Вроде как игра такая: сейчас ты, потом я.

В каптерке, где было максимум +3 по Цельсию, сидели дог, доберман и две нечистокровные легавые. Где-то под мебелью в дальнем углу подвывала невидимая дворняга. Прижавшись спина к спине, собаки глядели на нас ничего не выражавшим взглядом, явно не желая впускать в единственное, теплое место людей.

Тусклые стекла за решетками пропускали безжизненный свет, ящики с промерзшими шкурами свиней, бетонные полы, стены в серой побитой штукатурке с выступающими кирпичами, решетки, сетки, ограждающие недоделанные вольеры, отсутствие отопления.

Саша-ветеринар кричит мне в ухо:

-- Бриар, колли, метисы, этих 3 овчарок привезли из милицейского питомника, когда их доставили, они от истощения не могли переступить порог. Сенбернар… — его голос тонет в гвалте лая. Я насчитала 20 собак разных пород, содержащихся вместе. Одних только догов 5 штук.

-- Некуда взять твоего подкидыша, у нас переполнено — сама видишь. Нет средств на строительство, городские власти оставили свои приказы на бумаге, где искать спонсоров не знаем, всем плевать.

В глазах ветеринара безысходность, жалость ко мне и ко всему свету вообще.

-- Хоть бы кто из бросивших сюда своих братьев меньших помог. Одни обещания. Приходится брать деньги с тех, кто забирает отсюда собак, с новых владельцев. А ведь это несправедливо!

Воздух улицы показался мне приторно сладким после удушливого запаха собачьих тел в псарне. Ветеринар нанес последний удар:

-- Сегодня я усыпил троих, пораженных микроспорией, и двоих чумных собак. Еще двоих привезут ближе к вечеру. Изолятор недостроен, спасти бы этих… — он махнул рукой в сторону бывшего свинарника, где теперь приют для бездомных собак, — в этом концлагере побывала уже сотня собак, и это за три месяца. По нашим подсчетам, в городе около 8 тысяч бродячих четвероногих… Я решила не дослушивать его монолог и побрела прочь.

Совсем рядом гудели машины на таможне, ругались в очереди спиртовозы, оскаливали зубы в ухмылке местные гопники, рылись в мусорках бомжи, а впереди меня трусили Агата с Азой. Они часто оглядывались назад, помня, что еще 10 минут тому побывали в собачьем аду.

Рынок

За окном вновь падал снег. Его мягкая пелена околдовывала застывшие деревья, осыпала призрачных прохожих, скользящих в городской тьме, мелкой крошкой треснувших зеркал. В душе было тяжело за ушедший день, за боль тех живых существ, которые в эту минуту спят под открытым небом, за разбитые надежды, за жестокость рядом ходящих.

На моих коленях лежат две мохнатые головы, их глаза следят за моими движениями и мыслями.

Аза уснула, чуть подергивая лапами, бежит во сне за исчезающим хозяином. Агата же предалась своим ярким собачьим мечтаниям. Скорей бы лето пришло: хозяйка сделает красивую мне прическу на зависть всем, чем будут восхищаться не только люди, но и прохожие псы, а еще поедем на дизеле в лес или на озеро. Вот здорово побегать по песчаному бережку, поваляться в песке, поплескаться в теплой воде, поесть чернику прямо с куста.

-- Ветер у тебя в голове, Агата… — Уши вопросительно приподнялись, от глаз отхлынула пелена грез.

«Что здесь такого? Ведь все это правда?»

-- Да, — но я далеко отсюда, я сосредоточивалась на созерцании своих чувств, в которых сейчас гулял какой-то странный холодок. Ухватить это дуновение невозможно. Ладно, утро вечера мудренее.

Что же делать, что же делать? Смутно понимаю что, но… Ага, есть! Рынок! Вот где завтра будем ждать твоих новых хозяев, малышка Аза.

День выдался сравнительно теплым, однако хлюпающий, размокший снег под ногами радости не приносил. Азе по своей детской наивности нравилось все: и солнце ее дней, и мои короткие приказы, на которые она отвечала благодарным поцелуем в мое лицо. Почему-то ей доставляло немалое удовольствие чмокнуть прямо в губы. И звенящий ошейник, и даже люди, недобро поглядывавшие на нее. Аза оказалась понятливым щенком и за исполнение команд принималась с непонятным упорством.

Любопытно было наблюдать, как она ждала указаний на выборе дорог. Я молчу, она выбирает более привлекательную тропинку на свой вкус и галопом несется вперед. Чем дальше я углублялась в свои мысли, тем реже Аза уходила от меня.

Но вот и базар с толпой толкающихся людей. Со всех сторон несутся обрывки фраз: «Водочка, сигареты, доллары,» — и в обратной последовательности. Какая-то молодцеватая рожа с масляной ухмылкой поинтересовалась:

-- А какая это порода?

-- Двортерьер, — ответила я, постаравшись, чтобы слова прозвучали высокомерно. Физиономия исчезла за ближайшими спинами. Мы стали в ряд продаваемых собак. С одной стороны — доги, с другой — дворняжки.

-- Сколько стоит? — я даже не сразу поняла, что это было адресовано нам. Я запнулась. Продать!? Нет, не могу! Пусть уж у меня живет. Я рванулась в сторону, но здравый смысл вернул обратно. Аза забралась на меня передними лапами и уткнулась ледяным носом в шубу. Только мохнатые уши прислушивались к происходящему.

-- Вы продаете? — передо мной стояла женщина с добрыми глазами.

Я сглотнула комок, застрявший в горле:

-- Отдаю… в хорошие руки.

Через полчаса ее муж и двое детей уже тискали Азу в объятиях.

-- Аза поживет в доме до наступления тепла, а после перейдет в вольер…

Не помню, о чем шла речь дальше. Меня переполняла странная волна нежности, замирало сердце. Здесь собака нужнее, здесь ей будет хорошо.

-- Звоните, приходите, — услышала я себе вслед, а в голове пульсировало: прощай, малышка Аза, прощай…

Когда за мной захлопнулась дверь, Аза выла, бросалась на дверь, скулила — она уже привыкла ко мне, не ожидая никакого подвоха…

Что же со мной происходит? Что? К чему эти слезы? Отчего так болит сердце теперь? Неужели можно так сильно привязаться к живому существу за каких-то три дня? Да! Можно! Каждая минута приносит нам изменения в жизни, каждый час имеет силу перевернуть устоявшийся душевный порядок. Уже в троллейбусе помимо слез, струящихся по горящему лицу, я нащупала бумажку в кармане, на которой блестел записанный телефон. А чуть позже, уткнувшись в мохнатую шею моей защитницы Агаты, не могла сдержать рыданий. Старый закон «собачников»: не отдавать бесплатно собак и… телефон на банкноте. Нет, я не позвоню, не приду, а несчастную денежную бумажку по-детски испишу просьбой к людям: «Будьте добрее, не оставляйте своих четвероногих друзей без крова и еды на улице, ведь они вносят в нашу жизнь радость, защищают, как могут, от беды». Я не приду, потому что задаюсь вопросом: «Зачем ломать чью-то жизнь своей напрасной ностальгией, зачем вторгаться в чью-то обитель добра со своими проблемами?». Свои чувства лучше оставить при себе и ждать. Ждать, когда рана затянется, не будет мешать жить, заново чувствовать. А пока… Пойдем гулять, Агата.

Послесловие

Многое за десять лет изменилось, в частности, приют для бездомных собак уже не напоминает концлагерь. Он расширен, достроен, обогревается. Собачья жизнь там больше похожа на курорт. Если так можно назвать отсутствие у постояльцев хозяев, решетки на окнах и ограниченную территорию. Эрдельтерьера Агаты уже давно нет в живых, а Аза, верно охранявшая частный дом, недавно ушла за Радужный мост. Все в этой жизни зыбко, все меняется, и горе, и счастье шагают вместе. Никуда от этого не денешься…

И еще один постскриптум. Этот рассказ был опубликован в 1996 году в газете «Брестский курьер». Публикация носила скорее творческий оттенок, но получилось - бытовой. Поскольку на уровне местного облисполкома было проведено разбирательство, по шапке получили те, кто должен был отвечать за строительство и доделку государственного питомника для бездомных собак. Также были «откопаны» благополучно забытые местным руководством документы с просьбами о финансовой помощи. Помощь была выделена - питомник достроился. Ура! Да нет, увы. Нынче, в 2006 году, когда пристальный взгляд со стороны местных властей обратился на более насущные проблемы города, да и губернатор области с мэром Бреста сменились, приют для бездомных собак переорганизован в питомник для немецких овчарок. Переорганизован хозяином этого заведения, участком по содержанию домашних животных в городе Государственным предприятием Жилищно-коммунальной службой (ГП ЖКХ). Пройти на территорию бывшего свинарника невозможно, закрыто, запрещено, обнесено высоким забором. Как жаль, что еще одно великое дело загнулось из-за человеческой алчности.

03/08/2006

Вернуться к списку историй